С каждым годом уходят из жизни ветераны Великой Отечественной войны. Казалось бы, ещё совсем недавно их, пусть и малочисленный, но такой почётный отряд стоял на площади, робко держа в морщинистых руках букетики красных гвоздик. Но время, к сожалению, неумолимо, и теперь уже становится практически невозможным услышать столь важные для нас истории их жизни от первого лица.

В газетных подшивках «Бородинского вестника», пожелтевших от времени, хранится много биографических очерков, некогда написанных нашими ветеранами-земляками. В них описаны все самые сокровенные воспоминания, которыми они хотели поделиться со своими потомками. Мы бережно храним эти истории и в честь Дня Великой Победы вновь публикуем  их на наших страницах.

А. Решетень,

выпуск от 9 мая 1992 года

Возвращение

      26 июня 1945 года. Вторник. Утро. Солнце ласково наделяет нежным светом и теплом вокруг. Скрипя костылями, после почти трёхлетнего отсутствия я подошёл к порогу родного дома. Конечно не дома, а ветхой избушки с небольшими окнами, чисто протёртыми стёклами, дощатой оградкой и калиткой, которую я закрыл за собой, не надеясь открыть ещё раз. И чтобы от родного порога к и обратно к родному порогу совершить путь далёкий, страшный кровавый и смертельно опасный, только волею рока, не стоивший мне жизни.

     И вот я опять у родного очага. Не верится. Сон? Нет – явь. В ограде уютно. Из половинника сложенная печурка жарко топится, и на ней в бачке парится какое-то тряпьё. На протянутой верёвке часть тряпья сохнет. Мать усердно налегая на ребристую, деревянную доску. Стирает эти манатки. Сосуды на руках у матери вздулись, и казалось, там, под кожей, до самых локтей заправлены гнутые прутья толстой проволоки. Ей жарко, она в одной сорочке и серой юбке, волосы заплетены в косы и завязаны в плотный жгут. Отделившаяся прядь волос временами сползает ко рту, и мать её отдувает как помеху. На ногах латанные-перелатанные сандалии. На руках нет обручального кольца, в ушах вместо серёжек дужки из медной проволоки. По всему стану когда-то стройной и красивой женщины проглядывают выступы – признаки постоянного недоедания.

В глубине двора маленький телёночек жуёт свежую траву, забавно выбирая отдельные травинки из кучи.

Тихо открыл калитку и также тихо закрыл её за собой. Ступаю костылями, подхожу ближе и в двух метрах останавливаюсь, наблюдаю.

Она достала тряпку, выжала по-женски на руках, повесила на верёвку и хотела брать следующую тряпку, случайно повернулась и увидела меня. Даже в минуты страшных испытаний тридцатых годов я не замечал на её лице такого выражения – не то испуга, не то тяжелого сострадания. Она вдруг так необычно отпрянула к стене дощатых сенок, распластала в стороны руки и как бы с упрёком, произнесла: «Не ждала я тебя» . . . Я молчу, смотрю на неё. «Не ждала!» – уже почти выкрикнула она, накинула кофту, полотенцем вытерла вспотевшее лицо и, застёгивая на ходу кофту, скрылась за калиткой.

Я открыл дверь и зашёл в сени. Всё чисто, скромно. Направо, в углу стоит кадушка с водой, на деревянной вешалке – ковшик. Открыл дверь, зашел в избушку – тоже чистенько. Деревянный пол некрашеный выдраен до желтизны; две деревянные кровати, застеленные дерюгами из серого материала, подушки, набитые сухой болотной травой, русская печь, когда-то сложенная нами из разных половинок и забитая глиной. Над печкой занавеска из реденького, изношенного холста, направо, в углу – столик, на столике – кружка с водой и солонка с солью. Всё говорило за то, что здесь уже давно не совершалась самая скудная трапеза. В избушке ни малейшего признака съестного, кроме воды и соли – буквально ничего. Мне стало совершенно понятно, почему так испугалась меня мать и почему убежала.

Я, сняв вещмешок с провизией, положил на столик, костыли поставил в угол, снял шинель, пилотку и продолжал разглядывать давно оставленное мною жилище.

Лучи солнца падали в окна, ярко освещая выдраенные половицы, отражая свет в левом крайнем углу, освещая под потолком образа, любовно покрытые старинными рушниками с затейливой вышивкой в духовном стиле. Там венчальные благословления отца и матери, перед ними лампада, уже давно не излучавшая благородного мерцания оливкового светлячка и не источавшего благовонного фимиама курящегося ладана. Под образами полочка-косынка, на которой когда-то лежали святилище молодой души моей: Библия, Евангелие, томики Пушкина, Лермонтова, Гоголя, История государства Российского, стихи Есенина, «Как закалялась сталь» Н. Островского, но книг уже не было, а стоял маленький образок Христа Спасителя и стопка писем, в числе которых были и мои фронтовые треугольники.

Один из треугольников был развёрнут, я прочёл и не мог не подивиться той наивно-оптимистической уверенности, с какой оно было написано в канун первого боя. После первого же боя у меня отпала охота писать письма, тем более стихи, столь самонадеянного безумия.

Увлекшись чтением, я не заметил, как на пороге появилась мать с просветлённым лицом и трёхкилограммовой неполной буханкой хлеба в руках и, как бы оправдываясь начала говорить: «Да вот удача хлеба привезли в магазин, и я выкупила за вчера и сегодня, а за позавчера уже карточки пропали. Если не отоваришь карточки за два дня, то на третий они уже пропадают, неважно, что в магазине хлеба не было, такой порядок. Садись к 

толу, хоть чайку с хлебом отведаем».

Я подошёл к столу, развязал свой вещмешок, выложил на стол 8 банок американской колбасы.2 банки сосисок, 10 пачек концентратов, 2 булки хлеба и целый килограмм сахара. Распечатал банку колбасы вделанным ключом, наколол сахару, нарезал хлеба.

Пили чай. Мать брала колбасу маленькими кусочками, долго жевала, смакуя невиданное удовольствие, произнося слова благодарности американцам за столь щедрую помощь. Очень вкусная колбаса, спасибо американцам за их доброту, чем только рассчитываться будем за всё с ними.

Да я им с превеликим удовольствием сказал спасибо, если можно было бы поменяться ролями. Мы топились в крови, сражаясь с фашизмом, а они мирно, спокойно работали, жили и жирели, всё время дурили нас вторым фронтом и открыли лишь в конце войны, чтобы не остаться обделёнными, видя, что мы без них управимся.

Я стал подниматься из-за стола, и мать, видимо, заметила, как трудно это мне далось, и в голове у неё роились горькие и печальные думы: «Отправляла на фронт сына-кормильца, а получила с побоища калеку-нахлебника»

Продолжив беседу, я спросил: «А где, мама, у вас кольцо обручальное и серьги золотые, дарённые в день свадьбы? Книг моих тоже не вижу?»

«Здесь очень богатые эвакуированные люди жили, – отвечала она, – уехали, как только освободили их места от фашистов. У них денег было видимо-невидимо. Так вот кольцо обручальное и твои книги выгодно продала этим богатеям. На вырученные деньги купила десять ведер картошки. Шесть ведер мелкой по двести рублей на посадку и четыре по триста рублей ведро для питания. Вместо твоих книг поставила образок Христа Спасителя, чтобы его дух тебя охранял, чтобы ты вернулся домой. На вырученные деньги за серьги купила телёночка, может быть корову выращу. Хоть мы вдвоём с Сашей остались, а с молочком легче будет прожить.

Все поразъехались. Галю, старшую, мобилизовали в армию, сейчас в Канске, в воинской части, там же работает вольнонаёмной санитаркой в санчасти и младшая Вера. А Поля – средняя – приостановилась, передохнув продолжала – её перевели на шаблонку (она работала на Заозёрновской слюдфабрике), и там срочно для фронтовых заказов потребовался нужный формат слюды. Она очень быстро освоила эту деталь и за третий месяц работы выполнила норму без малого на 600 процентов, заработала более восьми тысяч рублей. Пришла домой радостная, поделилась что купит себе на базаре кое-какую одежонку – совсем девчонка обносилась – но когда пришло время получки, то расписалась за всю заработанную сумму, а получила на руки всего 790 рублей. Удержали в фонд обороны, на танковую колонну, в фонд помощи ленинградцам, которых привезли сюда в Заозёрный, очень истощённых. Ей осталось на два с половиной ведра картошки.

От расстройства она слегла, день не ходила на работу. Её судили за прогул, приговорили к двум годам лишения свободы, и она отбывает срок в зоне, в Абаканской колонии. Саша работает столяром в артели им. Будённого.

А я вот работала в воинской части прачкой, на дому стирала, они уж меня дровами обеспечивали ну и денег платили, когда сто – сто двадцать рублей в месяц.

Ведь как ты ушел, я сама ездила с санками в Сорочий лог. Пурга метёт, едва тяну санки с дровами и тебя вспоминаю. Как ты только успевал летом в колхозе работать, а зимой в школе успешно управляться и ещё в такую даль каждый день совершать походы за дровами? И молила бога, чтобы ты жив остался. И тянула эту лямку пока одна эвакуированная не устроила меня стирать тряпки в воинскую часть. Полк уже ушел на фронт ещё зимой, а хозчасть тоже сворачивается к отъезду, и я им остатки тряпья достирываю.

Картошка в прошлом году уродила неважная, и нынче весной хватило только на посадку, и с мая живём на чае и пайке хлеба, что дают по карточкам, на рабочего – 600 граммов, на иждивенца – 400 граммов на день»

Мать замолчала.

     За воспоминаниями и беседами незаметно настал вечер, с работы пришел младший брат Сашка, ему 15 лет, он оставил школу и вот уже два года работает столяром. Он тоже не ожидал такой сытной трапезы, был очень рад и за ужином рассказывал мне о своей работе. Я внимательно его слушал и ориентировался на будущее. Всё-таки столярничать до некоторой степени я умел. Сани, на которых я возил дрова, делал сам, соседям делал кошевки возить детей. Так что можно попытать счастья добывать на жизнь столярным ремеслом. А прежде оформить дела в райсобесе на пенсию и получить паспорт.

      Как я и предполагал, пайков моих и талонов на пайки хватило на месяц. Пенсию по второй группе инвалидности назначили 120 рублей в месяц, как раз на булку хлеба на базаре. Не дожидаясь критической ситуации, пошёл познакомиться с условиями в столярке артели им. Будённого. Между прочим, эта была артель инвалидов, где работали и несовершеннолетние подростки.

     – Слушай дело – сказал брат, подвигая уже готовый стол к шкафу. – Вот этот стол и шкаф сделаны по заказу строительства какого –то разреза. Они должны сегодня за этими изделиями приехать. Начальник спрашивал, нет ли на примете у кого-нибудь шофёра. Который был бы знаком с американскими автомобилями. Я ему сказал, что у меня есть брат, пришёл из госпиталя, правда, он ходит ещё на костылях, но скоро бросит. Так он просил, чтобы ты пришёл к нему в понедельник 23 июля. Между прочим, он убедительно просил прибыть к нему.

Это сообщение повернуло мои намерения от артели имени Будённого к этому загадочному РАЗРЕЗУ.

Раз и навсегда!