Кормили кота и вправду слабо. Так, плескали в консервную банку жидких щец или мятую картошку кидали. А кот хотел мяса, и побольше. Он бы и от молока не отказался, и от сметанки. Но в семье, где работали только женщины, коровы давно не стало. На ту надо было косить, а Валерка, единственный мужик в семье, в ту пору был пацаном. Надежда, что кот прокормится мышами, быстро растаяла. Кот мышей презирал, оставляя эту чёрную работу кошкам. Он был из породы корсаров: дрался, плодил кошачье рыжее население и воровал.

Когда подошло лето, выяснилась ещё одна новая кошачья страсть, которая была гораздо хуже таскания котлеток и пельмешек. Хозяйство в деревне всегда было натуральным, ели по большей части то, что удавалось вырастить на личном подворье. Не вырастил – соси лапу. Те, кто работал в колхозе, на трудодни получали ещё пшеницу, возили на мельницу и возвращались с мукой. В хлевах стоял скот. Растили на убой телят, свиней, птицу.

Для возобновления птичьего поголовья, которое в зиму заметно уменьшалось, усаживали на яйца клуш, которые высиживали цыплят. За лето их надлежало подрастить, что поручалось ребятишкам: командировали на охрану.

В каждом дворе ребятишкам наказывали стеречь, зорко вглядываясь в небесную синь, не замаячит ли, не заходит ли кругами коршун, чтобы, упав камнем вниз, утащить зазевавшегося цыплёнка. Нередко улица оглашалась ребячьим плачем: это очередной прокарауливший коршуна-пирата сторож получал от своей матери «командировочные».

Настёна с сестрой Олей тоже получали такое задание. Отец, чтобы им было легче нести ответственный караул, сделал для цыплячьего выводка укрытие: подставил колышек под большой старый таз. Объяснил, что надо загнать цыплят туда, если поблизости коршун объявится. Но девчонки об этом забывали, а курица тоже. Она бойко общалась с товарками, копалась в пыли, что-то старательно ища. Хорошо, что коршуны прилетали не так уж и часто.

Беда пришла, откуда не ждали. Как-то девчонки сидели на втором, высоком крыльце дома (это был ещё один вход в дом – летний), караулили цыплят и заболтались. Встрепенулись, когда услышали писк цыплячьей стайки, увидели, как несётся через двор зазевавшаяся курица, истошно кудахча и растопырив крылья, а рыжий разбойник удирает в соседский двор, держа в пасти цыплёнка. – Прихожу домой, гляжу: во дворе перья цыплячьи посреди двора. Это рыжий бес вашего цыплёнка схарчил, – рассказывала тётя Шура, мать Вали, Олиной подруги.

А Валя, младшая подруга, отчаянно картавя, рассказала сёстрам, как испугалась, когда увидела кота за трапезой в своём дворе:

– Сидит, улчит, молда в пельях, он их вапой смахивает и жлёт цыпьёнка. Пьямо с кишками свопал! А на меня так зенками зылкнул, что я боюсь тепель одна во двол ходить!
Оля жалела и цыплёнка, и кота, оправдывала рыжего перед сестрой: «Его кормят плохо, ты же сама говорила!» Настёна возражала: «Пусть мышей жрёт, а не цыплят! Он так всех передушит!» Рыжий её опасения подтвердил. В это лето он как с цепи сорвался: воровал и цыплят, и утят, и гусят. Никем не брезговал рыжий пират. Щучиха сначала отбивалась от товарок, которые требовали, чтобы она «свою рыжую сволочь» как-то урезонила, но потом, видимо, её терпение лопнуло, когда кот начал жрать и её цыплят, и она велела Валерке кота повесить, выдав внуку верёвку и мыло. Валерка отнекивался, тянул с казнью неделю, но бабка пообещала, что выставит из дома вместе с котом и его, Валерку. На сей раз домашний палач под навесом соорудил петлю, перекинув верёвку через одну из жердей, составляющих крышу над дровяником, поймал кота и сунул его в петлю. Сунул – и сбежал: Валерка был не изверг. Тем же вечером, сидя с товарками на лавочке в своём тулупе, Щучиха горестно рассказывала:

– Убёг Валерка-то, а энтот, вражина, лапами за верёвку схватился как-то выше петли, брыкался-брыкался, узел, что ли, ослаб – он и вывалился из петли. Я выхожу из избы, гляжу: пустая петля болтается. Ну, думаю, поди, Валерка закапывать понёс. Хотела полешко взять, чтоб печь растопить, а он, сволочь-то энта, на поленнице сидит и на меня шипит, как змей. Вот антихрист! После экзекуции кот удрал из дома и где-то пропадал с неделю. Вернулся. Бабка плеснула ему в банку всё таких же пустых щец. Кот чуть полакал, прилёг на крыльце на солнцепёке, поджав под себя лапы. Бабка сидела под навесом на табуретке: пряталась от солнца. Из-под крыльца вышла курица с цыплятами. Рыжий внезапно пружинисто взвился и упал на цыплёнка…

– Сидит, сволочь, жрёт и на меня, бабоньки, глядит! Я в него поленом, а он с цыплёнком в пасти в крапиву сиганул – и опять где-то шарится, – плакалась Щучиха соседкам. За время своего очередного побега кот успел сожрать трёх цыплят у разных хозяек, задавить двух утят и утащить одного гусёнка. Теперь против него ополчилось уже всё село. Рыжий появился через пять дней. Бабка во время его отсутствия упросила Валерку только поймать кота и отдать в её руки. И когда разбойник шмыгнул в избу, Валерка исполнил бабкин приказ. Щучиха затолкала кота в старые Валеркины шаровары, завязав узлом гачи и затянув резинку ошкура, предварительно сунув туда куски кирпичей. И понесла на Чулым топить. Эту сцену наблюдал нечаянный соглядатай всего действия Витька, брат Вали, который в это время купался.

– Я к берегу плыву, а там бабка Щучиха стоит и говорит мне: «Ты, сынок, возьми-ка узелок у меня да и кинь куда подальше, где поглыбше будет. Бог тебя отблагодарит, и я не забуду». Я ей говорю: «Чего это, бабушка, я кидать буду неизвестно чего!» Тогда она сама кинула. Пошёл узелок ко дну, пузыри на воде появились, круги. Бабка перекрестилась, повернулась и на косогор по тропинке полезла. А я обсыхаю. Тут вдруг из воды её рыжий кот вынырнул. Глаза вытаращены, как у жабы. К берегу приплыл, вылез, отряхнулся – и вверх по косогору, прямо по крапиве сиганул! Окончание этой эпопеи старухам рассказывала сама Щучиха:

– Дошла я до дому-то. Шла и молилась Господу, чтобы его подлую душонку прибрал и меня не наказывал. Открываю калитку, а он, сволочь энта, на крыльце сидит! Я так и села, в штанах, девки, мокро стало… Сидит и на меня рычит, гад! – Да ты, девка, хлопуша! Нешто кот у тебя тигра? Подумаешь, фыркнул! – возмутилась одна из соседок.

– А вот не вру! Рычал, утробно так рычал. А после соскочил с крыльца-то и удрал. А я теперь его, аспида, боюсь: ну, как зайдёт ночью в дом-то да меня задушит, как того цыплёнка?

– Он могёт, – решили соседки и присоветовали наказать Валерке, чтобы караулил.

Разошлись бабушки по домам и стали ждать, чем же закончится эпопея с котом. А – ничем. После того, как Щучиха так неудачно топила кота, пожадничав выкинуть вместе с ним крепкие ещё штаны и взяв для последнего котова пристанища рваные шаровары, которые почти задохнувшийся рыжий сумел порвать, кот что-то понял. Или ему кошачий ангел нашептал? По крайней мере, цыплят и прочую малолетнюю живность он теперь обходил стороной. Пельмешки у хозяек иногда по-прежнему глодал, но это он учил их думать, куда припасы кладёшь. Так что помер он своей смертью, как, впрочем, и его хозяйка.

Вот вроде бы и всё. А я лежу, смотрю на чуть различимую полоску света между стеной дома и шторой окна и думаю, по каким дорогам несётся сейчас этот сильный комок энергии, мелькает огненным пятнышком или пружинисто взвивается в воздух, чтобы через секунду снова мчаться вперёд. И где вершит свой суд бабка Щучиха, где стоит её лавочка, на которой она сидела? Может быть, нас всех запомнит дорога, стрелой летящая по своей прежней траектории? Но и она не вечна.

Наталия ТИХОНОВА