ХРУСТАЛЬНЫЙ ЗВОН

Девичьи стайки весной летали по длинной и изогнутой, как бумеранг, деревенской улице с регулярностью, достойной подражания. Весь этот цветник, подхватив друг друга под руки, пел всё, что выдавал на-гора репертуар советского радио, не обращая внимания на порой довольно ядовитые реплики сидящих у домов старушек. Не останавливали этих певуний даже и поджатые губы сердитой математички, и меткие уколы острой на язык Настёниной матери. Им просто хотелось петь!
А вот Настёне этой весной петь не хотелось. Нет, она иногда тоже ходила с девчонками, но делала это только для того, чтобы совсем уж не оторваться от их звонкого коллектива. А душа её хотела одиночества.
Этот учебный год прошёл без Сеньки. Сначала, в первый день занятий, она даже не спросила у ребят из его деревни, где он и почему его нет, думая, что Сенька просто проленился. Ему многое сходило с рук, так как он лихо играл сначала на гармошке, а потом и на баяне, по очереди с директором школы аккомпанируя танцам старшеклассниц и женщин учителей на больших переменах. Но Сеньки не было и на следующий день, и тогда Настёна спросила, где он, у Карякиной Ани, его односельчанки, и услышала, что Сеньку забрала с собой приехавшая погостить старшая сестра, потому что он совсем отбился от рук. Выходило, что Сенька не вернётся.
Спросить адрес не позволяла гордость. Писать письма – значит, просить у матери денег на конверты. Да мать и не даст: она недолюбливала этого мальчишку, возле которого вертелись старшеклассницы. Он и сам позволял себе вольности по отношению к девочкам.
И писем от него она не ждала: они не говорили друг другу о своих симпатиях, только смотрели. Да ещё однажды, на перемене после урока физкультуры, он подошёл к ней, о чём-то спросил и вдруг замолчал, его лицо как-то побледнело, и он потянулся к ней, а она всем своим бешено застучавшим сердечком поняла, что сейчас он её поцелует. Поняла – и испугалась, оттолкнула обеими руками и крикнула: «Дурак!» Он не успел ничего ответить: подошёл учитель физкультуры, подбежали девчонки – и они разошлись в разные стороны.
Вспомнила Настёна обо всём этом и вздохнула. А весна манила, зазывала всеми своими прелестями: и высоким, голубым до бирюзовой густоты небом, и щебетом птиц, и солнечными зайчиками, которые так и прыгали из последних дорожных лужиц в вымытые стёкла изб. Девчонки уже в третий раз пролетели мимо её дома. И она засобиралась на улицу: надела пальто, повязала платок, торопливо сунула ноги в блестящие резиновые сапожки.
Из комнаты выглянула мать:
— Ты куда это?
— Погулять.
— Уроки сделала?
— Ещё вчера.
— Ну, иди. Хотя не нравится мне это ваше блуканье! Нет, чтобы делом каким заняться, книжку лишний раз почитать, так болтаются, поют и лясы точат!
Настёна не стала ни возражать, ни возмущаться. Иначе можно было и вообще со двора не выйти. Она молча выскользнула в дверь, пробежала по доскам, выложенным наподобие тротуара возле сеней, и юркнула за ворота.
Вынырнула – и пошла совсем в другую сторону: не туда, где ещё висело и дрожало в весеннем воздухе щебетанье их девичьей стайки, а к Чулыму.
Ледоход уже прошёл, последние ошмётки шуги проплыли дней пять назад. Вода стояла высоко, противоположный деревне низинный берег был подтоплен, а со стороны деревни вода подошла почти вплотную к косогору, на котором стояли избы.
Настёна спустилась вниз, к самой воде, и пошла вдоль берега, рискуя свалиться с выступавших земляных глыб, оторванных водой от косогора. Вода её всегда успокаивала, радовала. Так было с самого раннего детства, когда она этаким головастиком прыгала по камешкам речки Красной, уже подросшим щурёнком сновала вдоль и поперёк Чулыма. Так было и сейчас: вода баюкала её душу.
Незаметно для себя, погружённая в свои мысли, она подошла к месту, где их девчоночья компания летом любила загорать. Здесь была довольно большая отмель, на которой сейчас лежали льдины, выдавленные сюда их более удачливыми собратьями во время бешеной гонки вниз по течению. Настёна остановилась и вдруг услышала тихий хрустальный звон. Ясный, мелодичный, он, казалось, плыл над Чулымом и просил остановиться и прислушаться. Он был таким, что у Настёны стало горячо в груди и защипало в носу.
Она скоро поняла происхождение этой волшебной мелодии: солнце стояло высоко, его лучи заставляли льдины расслаиваться на отдельные стеклянные иголки, ветерок тихо и ласково касался их, и они, соприкасаясь, и издавали этот щемящий душу хрустальный звон. Но очарование не пропало.
Ушла Настёна с реки только к вечеру. Молча выслушала упрёки матери в безделье, молча поела, молча легла в кровать. Засыпая, она снова услышала этот звон, он баюкал её и обещал ей длинную и счастливую жизнь.

Наталия ТИХОНОВА